Вы прослушали фрагмент стихотворения Маршака “Мистер Твистер”. И он посвящен как раз совершенно постколониальной ситуации - столкновению колонизатора с колонизируемым как субъектом действия (добавим, еще и внутри пространства, которое колонизатор до этого момента полагал безраздельно своим).

Что мы видим? Мы видим шок от столкновения. Не волнуйтесь, это нормально, более того, это и питает постколониальную литературу.

Давайте начнем со стандартного определения постколониальной литературы. В целом на нашей почве принято считать, что так именуется литература стран бывших колоний после обретения ими независимости. Исторически это верно: слово “постколониальный” впервые появилось в 1959 году в статье об Индии после независимости - то есть это было такое чисто темпоральное обозначение, предназначенное для ответа на вопрос, что же произошло после эпохи колоний.

Надо сказать, что понятие постколониальный - в известном смысле компромиссное, мы им пользуемся потому, что нет лучшего. Некоторые говорят о world literature, о кроссоверной литературе, но все это в целом об одном - о литературе вне европоцентричной позиции и вне национальных рамок.

Теперь понятие постколониализма не ограничено просто ситуацией в бывших колониальных странах после того, как они обрели независимость. Более того, приставка пост-, означающая следование и непрерывность этого следования, в сущности, тоже более нам не подходит. Постколониальная литература скорее об антагонизме, переломе, что вполне логично, если учитывать ее генезис.

Империализм, по словам одного из основных теоретиков постколониализма Эдварда Саида, консолидировал смешение культур и идентичностей в глобальном масштабе. Проблема в том, что внутри этой идентичности каждый полагал себя - единственным и уникальным. Только белый, только черный, только запад и только восток. 
“Но, по-видимому, нет никаких оснований, кроме страха и предрассудков, настаивать на своей изолированности и исключительности, как будто в этом и заключается вся жизнь. Выживание - это в действительности вопрос связи между вещами”.

Так вот, постколониальный подход как раз заключается в связях. То есть мы будем говорить не просто о литературе бывших колоний - да и на самом деле не только о ней, поскольку есть литература диаспор, литература стран, давно ставших независимыми, и так далее, но о том, как она связана с опытом метрополии, и как литература метрополий отражает колониальный опыт. Без этого постоянного отражения подход попросту не работает: чтобы видеть в, допустим, Мэнсфилд-парке колониальный опыт, мы должны держать в уме, что как раз в это время Британия теряла свое влияние на Антильских островах. Пример простой, но довольно показательный.

Мы привыкли рассматривать литературу через национальную призму: здесь индийская, здесь британская, и им никогда не сойтись. Между тем, - хорошо, без индийского опыта нельзя понять Кима - но и без британского опыта, британского образования, британского влияния нельзя понять, например, Нарайана, Найпола, Чандру и так далее. Рушди тоже. Хотя бы то, что добрая половина из них начинали писать на английском и осознавали это как попытку пробиться не просто к иной культуре, но к культуре более высокой и значимой. Попытку, кстати, обреченную на провал, что они тоже понимали. 
Или, допустим, когда мы рассматриваем литературу мигрантов, литературу диаспор. Мигрант - он кто? Он принадлежит к культуре принимающей страны или страны, где родился? В какой мере это обуславливается его языком - и что делать, если он говорит на двух языках или на креольском языке? А его дети - они кто? Это ведь вопрос не цвета паспорта, а культурной принадлежности. И можно ли быть, например, британцем, сохраняя культуру страны, где родился?

Но давайте для начала разберемся в том, что такое колониализм. Я назову только основные опорные точки, чтобы дать самое общее представление. Сейчас будет первая из немногих дат за весь этот курс, и дата, которую вы наверняка знаете. История нынешнего положения вещей отсчитывается от 1492 года. Не то чтобы раньше крупные государства не завоевывали новые территории, но это был первый случай такого экспансивного расширения - буквально, “налетай, подешевело”. Более того, эти новые территории рассматривались почти исключительно как источник наживы, если мы будем говорить советскими штампами. Но такова была оборотная сторона модернизации - и, много позже, европейского капитализма (уже в XIX веке). 
Но 1492 год выделяют как точку отсчета постколониализма не только потому, что в этом году открыли Америку. В этом же году был покорен Гранадский эмират - последний оплот ислама в Европе. Таким образом, в этой точке сходится победа христианства в Европе, появление нового горизонта, фронтира (новых земель - и уже не было вопроса чьих - конечно же, наших) - и Европа начинает утверждать свое первенство.
Двигало ее на этом пути прежде всего желание получить сверхдоходы: первые походы конкистадоров - это предприятия чисто коммерческие, потом из этой схемы вырастут большие компании. Золото, позже добыча серебра, и неуничтоженное еще феодальное мышление - получить надел, владеть землей. То, что на этой земле есть какое-то население - это детали.
На этом этапе появляется то культурное явление, которое и даст нам потом постколониальную литературу: это креолизация. Конкистадоры охотно вступали в связи с туземками, позже в эту систему вошли чернокожие рабы из Африки. Тут важно, что это не только смешение кровей, но и смешение языков и культур: позже уроженец Мартиники Эдуар Глиссан скажет “мир-хаос”. Мартиника, вы понимаете, да? Индейцы, чернокожие рабы, переходящая от французов к англичанам и обратно к французам власть - у Глиссана должно было сформироваться такое мнение.
Но вернемся к колонизации. В рамках постколониального подхода колонии делятся на два типа: settlers’ colonies и invaders’ colonies. Первые - те, где аборигенное население при освоении вообще не бралось в расчет. Колонизаторы захватывали территории, вообще не беря в разум, что там есть какие-то аборигены, у них есть культура, язык и так далее. Так было в Австралии и Новой Зеландии, принято считать, что и в Канаде.
Вторые - те, где с аборигенами так просто обойтись было уже нельзя. С высокоразвитой индийской цивилизацией нельзя было вести себя как с маори или сиу. Колонизаторы и приходят туда в основном из соображений торговли, выгоды - поэтому они как бы приникают, просачиваются на территорию, начинают потихоньку ею управлять, а затем навязывать свой язык, культуру, установления и так далее. Собственно, так начиналась конкиста: формальным ее оправданием была евангелизация индейцев.

Именно здесь и исходя примерно из этих предпосылок колониализм сменился империализмом - отличие в том, что колонизатор стремился торговать, а империалист (употребим это слово) - управлять. Лучший пример в этом смысле - Ост-Индские компании, которые, будучи почтенными торговыми компаниями (у британской таковое было и официальное название - Почтенная Ост-Индская компания), в торговых целях завоевывали земли индийского субконтинента. Как мы сейчас знаем, победила в этой гонке как раз компания британская, и здесь, при провозглашении королевы Виктории императрицей Индии, восходит солнце, которое никогда не заходит.

Тутъ онъ немного пріостановился и затѣмъ снова повторилъ: "Доммби и Сынъ"!
Эти три слова выражали идею всей жизни м-ра Домби. Земля сотворена была для торговыхъ операцій Домби и Сына. Солнце и луна предназначены для освѣщенія ихъ дѣлъ. Морямъ и рѣкамъ повелѣно носить ихъ корабли. Радуга обязывалась служить вѣстницей прекрасной погоды. Звѣзды и планеты двигаются въ своихъ орбитахъ единственно для того, чтобы въ исправности содержать систему, центромъ которой были: Домби и Сынъ. Обычныя сокращенія въ англійскомъ языкѣ получали въ его глазахъ особое значеніе, выражая прямое отношеніе къ торговому дому Домби и Сынъ. A. D. вмѣсто Anno Domini, м-ръ Домби читалъ Anno Dombey and Son.

http://1.bp.blogspot.com/-JQxrQIOqVcs/TzERhWxE_YI/AAAAAAAAAKk/4kwdxbodp6Y/s640/DickensMrDombeyLR.jpg

Разумеется, экспансия не ограничивалась Индией - тут же, параллельно, посредством опиума завоевывали Китай, правда, над ним власть так и не установили, но имело ли это значение для уже ослабленной и деморализованной страны, которой навязали практически монопольную торговлю?
Принято считать, что колониализм становится империализмом после восстания сипаев 1857 года. С этого момента колонизаторы перестают даже притворяться, что ведут честную и относительно равноправную торговлю. Отныне в заморских владениях устанавливается власть метрополий. Конкретные методы реализации были различны: иногда местная феодальная система сохранялась, и феодал выступал посредником, например, в сборе налогов в пользу метрополии. В некоторых случаях власть землевладельца упразднялась и администраторы метрополии собирали налоги сами.
К слову, в отдаленной перспективе второй метод имел более удачные последствия: прямое управление (особенно это касалось Британии) оставляло по себе, например, систему ирригации, новые методы в сельском хозяйстве, какие-то социальные институты. Нынешние исследования показывают, что даже на настоящий момент (исследование относится к Индии) в регионах, напрямую управлявшихся британцами, детская смертность ниже на 40%.
Итак, Азию так или иначе разобрали или хотя бы определили, с кем бороться за влияние, совсем дальние рубежи, вроде Новой Зеландии, стали имперскими тюрьмами
(сейчас я выступаю с очень европоцентричных позиций, не упоминая колониальное продвижение России - но это отдельная тема, надеюсь о ней еще рассказать)

Оставалась Африка, к началу XIX века освоенная в основном такой узкой ленточкой вдоль берегов. 

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/2/2b/Colonisation_1800.png/1280px-Colonisation_1800.png

И вот во что это превратилось через сто лет:

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/2/24/World_1898_empires_colonies_territory.png

Приоритет в освоении Африки был у Португалии - она начала основывать там первые форты в XV веке, но в глубь страны не продвигалась - такие владения называются талассократическими. Это, конечно, делало Португалию крайне уязвимой - Британия, ранее тоже талассократическая, уже к 18 веку начала активно продвигаться вглубь континентов. Португалия, несмотря на отсталость и даже зависимость от Британии, решила сделать то же самое. Идея состояла в том, чтобы сотворить на африканском пространстве что-то вроде новой Бразилии (напоминаю, Португалия потеряла Бразилию в 1822 году). На пике исследования и захвата территорий Португалия на конференции в Берлине (т.н. Kongokonferenz) предложила “розовую карту” - мост из континентальных владений, который объединил бы Анголу и Мозамбик в единое пространство. И тут интересы Португалии столкнулись с Британией. Исход был немного предсказуем: Португалия, даже предложив аннексировать вообще все территории моста, кроме узкого коридора от Мозамбика до Анголы, успеха не добилась, Британию это не устраивало, ей нужна была свободная линия от Каира до Кейптауна. 
Между тем португальцев выдавливала не только Британия, но и Бельгия с Францией, особенно первая, создавшая Свободное государство Конго, где в названии правда только в последнем слове - это была чистая ширма для добычи слоновой кости и оплот экспансии.
Берлинская конференция запретила работорговлю, что вроде было неплохо, но, с другой стороны, она закрепила раздел сфер влияния и установила принцип эффективной оккупации: иными словами, добывай сам сколько можешь, если не можешь - уступи другим.
Через десять лет в Африке южнее Сахары осталось только два независимых государства: Либерия и Эфиопия. Еще через десять лет Британия аннексировала Египет, и процесс был завершен.
Теперь вернемся ненадолго к первым колонизаторам, то есть к Америке. На острове Эспаньола, первом, где высадился Колумб, в течение двух лет после высадки умер каждый третий абориген. Пытки, массовые убийства, заключение - что не сделали они, то довершили европейские болезни. Но белый человек не ограничивался уничтожением цивилизации и культуры. Он хотел стереть и самую память о них, установив на завоеванных территориях свою культуру и свою религию, принуждая, как писал Гринблатт, к обмену не только товарному, но и духовному. Задача той же конкисты формулировалась двумя словами - conquistar y poblar, завоевать и заселить, точнее, освоить пространство, утвердить на нем свою культуру. Обращение индейцев в христианство было формально главной целью конкисты и ее же оправданием.
«Кто не заселит, не совершит хорошей конкисты; а не покорив землю, не обратишь язычников в христианство; посему главной задачей конкистадора должно стать заселение»
Франсиско Лопес де Гомара

Надо сказать, это было несложно, поскольку у европейца имелась гигантская фора - письменность, инструмент, аборигенам неизвестный. Неслучайно с самых ранних времен колонизации захватчики старательно записывают, фиксируют все, что видят и делают - все эти дневники, отчеты, бортовые журналы и научные описания составляют тот письменный след, на котором выстроится база знания и представления о Новом мире. Захват американских территорий сопровождался пере-называнием, пере-крещиванием земель - это было формальное, культурное ее подчинение (в XX веке обратный процесс будет обыгрываться как попытка противостояния).
Возьмем, допустим, карту. Средневековая карта с ее тиграми и песьеглавцами, лакунами, оставленными на откуп воображению, становится прагматическим предметом познания. На картографической лакуне зиждится желание знать первых путешественников, конкистадоров, торговцев и миссионеров. Прибыв на место, они описывают его, но что, собственно, они описывают?
Мы видим то, что видит наш мозг, а не глаз: художники это хорошо знают. Так и первые впечатления пионеров Нового света были пропущены через их собственное представление - я не говорю о предубежденности, хотя и она была, конечно. Их описания были пропущены через их собственный культурный опыт, через европейский фильтр, иначе и быть не могло.
А у аборигенов, напоминаю, языка не было. 

О том, что колонизаторы видели желаемое, а не реальное, свидетельствует знаменитая история о Сиболе Семи городов. В 1539 году вице-король Новой Испании посылает маленькую разведывательную экспедицию - исследовать земли к северу от Калифорнийского залива. Там в это время находился испанский форпост Кульякан. Во главе экспедиции стоял фрай Маркос, францисканский монах, казалось бы, к домыслам не склонный. И вот он пишет донесение вице-королю:
«Этот город оставляет прекрасное впечатление, лучшее из всего, что мне довелось увидеть в сих краях. Все дома, как и рассказывали индейцы, построены из камня и, насколько я мог разглядеть их с вершины холма, откуда вел наблюдение, имеют террасы и плоские крыши. Город сей превосходит по величине Мехико. Иногда меня охватывало искушение войти в него, ибо я знал, что не рискую ничем, кроме собственной жизни, а ее я посвятил Господу с того дня, как отправился в сие путешествие. Но в конце концов, сознавая опасность такого поступка, я испугался, что в случае моей смерти некому будет поведать миру об этой стране, каковая, согласно моему мнению, является величайшей и лучшей из всех, открытых в прошлом.
Когда я сказал индейцам, бывшим со мной, насколько я восхищен городом Сибола, они ответили мне, что это меньший из семи городов, а Тотонеак намного больше и лучше всех других и там столько домов и людей, что не перечесть».

Город больше Мехико - это, разумеется, имеется в виду не то испанское поселеньице на 4 тысячи человек, а Теночтитлан. 

http://mayax.ru/wp-content/uploads/2012/10/tenochtitlan-aztec.jpg

Вице-король, не долго думая, отправляет туда большую армию. После долгого пути по пустыне командующий, Франсиско Васкес де Коронадо, достигает предполагаемой Сиболы. И что он видит? 
Мало того, что дорога оказалась куда тяжелее и длиннее, и не было по дороге никаких индейцев, увешанных золотом и бирюзой… так еще и вместо великолепного города он увидел дома-соты индейцев зуни, сделанные из кирпича-сырца.
Это место называлось пуэбло, то есть поселение, Хавикух.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/9/97/Taospueblo003.jpg
«Остается сказать о королевстве или провинции Семи Городов, о коей преподобный отец докладывал Вам. Дабы не быть многословным, могу уверить Вас, что он не сказал правды ни в чем из того, что сообщил, и в действительности все прямо противоположно его рассказам, за исключением названий городов и больших каменных домов. Хотя они вовсе не изукрашены бирюзою и не сложены из известняка или настоящих кирпичей, это тем не менее очень хорошие дома в три, четыре или даже пять этажей, где есть неплохие комнаты с коридорами и подземные помещения с печами, рассчитанные на зиму...
Семь Городов — это семь небольших деревень с такими домами, как я описал. Деревни расположены в радиусе четырех лиг. Все вместе они называются Сибола».
Не представляю, что сказали де Коронадо его солдаты, но подозреваю, что ничего хорошего.
Впрочем, сейчас принято считать, что фрай Маркос если и не говорил правду, то, по крайней мере, добросовестно заблуждался. Полукочевые индейцы воспринимали пуэбло как большие города, а говоря о королевствах, королях и провинциях вместо деревень с выбранными вождями, он просто пользовался принятой в то время номенклатурой.

Некоторые, впрочем, полагают, что фрай Маркос был попросту не в своем уме. Но как раз предположить такое было бы неверным, потому что он был более чем в своем уме - он увидел именно то, что хотел увидеть. 
И на этих дневниках и описаниях, кстати, основывается представление о миссии белого человека - представить аборигенное население, раз уж оно не может представить себя само. Примерно это же писал Маркс о пролетариях, а Фрейд - о женщинах. Заметим, ни тех, ни других, ни третьих никто не спрашивал. 
Итак, архивы империи были по преимуществу европейскими.

В эпоху просвещения формируется, на такой, в общем, шаткой базе как цвет кожи, антитеза свет/белый - тьма/черный. Темнокожее население колоний осмысляется как темное во всех смыслах слова - я не упоминаю все идеологические и духовные последствия этой антитезы. Европа - это мир известный, рациональный, мир нормальный - все, что происходит в колониях, находится за пределами нормальности. Отсюда легко заключить, что Европе подобает повелевать, а колониям - подчиняться. Цивилизованный европеец должен принести свою цивилизованность диким народам из-за моря. Дать возможность иным стать равными. Этот иной всегда рассматривается как объект, даже как объект для описания извне (какая забавная зверушка…) 

Америка всегда была и все еще продолжает быть бессильной в физическом и духовном отношениях. Ведь после того как европейцы прибыли в Америку, туземцы стали мало-помалу гибнуть от дуновения европейской деятельности. В Североамериканских Соединенных Штатах все граждане суть потомки европейцев, с которыми туземцы не могли смешаться, но были оттеснены ими. Конечно туземцы выучились от европейцев некоторым искусствам и между прочим искусству пить водку, которая оказала на них пагубное действие. На юге по отношению к туземцам принимались гораздо более насильственные меры, и их принуждали к тяжелым, непосильным для них работам. Кротость и вялость, смирение и раболепная покорность по отношению к креолам, и тем более по отношению к европейцам, являются там характерными чертами американцев, и европейцам еще не скоро удастся пробудить в них чувство собственного достоинства. То, что эти индивидуумы во всех отношениях, даже в отношении роста, стоят ниже европейцев, сказывается во всем; только племена, обитающие на крайнем юге, в Патагонии, сильнее, но они еще не вышли из естественного состояния грубости и дикости. Когда иезуиты и католическое духовенство пожелали приучить индейцев к европейской культуре и к европейским обычаям (известно, что они основали государство в Парагвае, монастыри в Мексике и в Калифорнии), они поселились среди них и предписывали им как несовершеннолетним, что они должны делать в течение дня. И как ни ленивы были индейцы, они подчинялись авторитету отцов. Эти предписания (в полночь звонок должен был даже напомнить им об их супружеских обязанностях) в самом деле прежде всего вызвали пробуждение потребностей, являющихся побудительными причинами человеческой деятельности вообще. Слабость телосложения американцев была главной причиной доставки в Америку негров с целью использовать их силы для производства работ, так как негры гораздо более восприимчивы к европейской культуре, чем индейцы.
/Гегель, “Философия истории”/
В романе австралийца Дэвида Малуфа “Вспоминая о Вавилоне” есть хороший пример: Джемми, белый, выросший среди аборигенов, выкрикивает: I am a British object - вместо British subject, подданный Британии. Так сказать, крайняя степень овеществления. Не случайно мартиниканский поэт Эме Сезар утверждал, что колониализм в первую очередь процесс овеществления, низведения человеческого существа до объекта.
Не стоит забывать, что в эпоху просвещения развивались и разного рода биологические классификации - та же линнеевская, кстати, поглотившая без остатка несколько аналогичных восточных, классификация Кювье и так далее. Предположение о собственном превосходстве, вера в биологическую иерархию - и вот из просвещенческого сциентизма рождается расизм. Работорговля приобретает все более широкий масштаб - имеем в виду, что это одна из самых крупных искусственных миграций за всю историю человечества, которая вызовет еще не одно переселение - например, населения Индокитая в Вест-Индию и Америку через сто лет, когда рабы на плантациях начнут бунтовать. И в этой миграции родится тот сплав, который составит потом карибский этнос.

http://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/2/29/General_Gordon%27s_Last_Stand.jpg

Колонизация становится инструментом капитализма - на заморских территориях европейцы ищут уже не возможностей торговли, а дешевое сырье - и, в сущности, сырьем для переработки, для адаптации к европейским категориям знания становятся все иные цивилизации. Спроецировать свою культуру на иной мир, чтобы управлять им. 
Эта ситуация, как писал один из теоретиков постколониализма Франц Фанон, практически полностью останавливает развитие национальной культуры. Все искусство, и вся литература, в основном устная, подвергается пересмотру со стороны белого человека, который интерпретирует их в соответствии со своими культурными кодами. В лучшем случае - если посчитает их достойными внимания, чего, например, в Африке не случилось - и рождение е литературы восходит, собственно, к тому времени, когда европейцы начали насаждать там письменность (и язык). То есть целые века мифов попросту канули в лету. Но и Индии в этом смысле повезло не больше - века культуры игнорировать было нельзя, так колонизаторы начали насильственно насаждать на управляемых территориях свой язык как единственный язык культуры.
Здесь мы упомянем Томаса Маколея. В 30-х годах 19 века он занимал видные посты в британской администрации Индии и в частности занимался проектами образования. В частности, он написал знаменитые “Два слова об образовании в Индии”
...Нам следует побуждать их изучать то, что более всего достойно изучения. Английский язык более достоин изучения, чем санскрит или арабский, и аборигены желают изучать его, а вовсе не санскрит и арабский. И даже как языки закона и религии санскрит и арабский не заслуживают особого нашего внимания. Аборигенов этой страны можно сделать прилежными английскими учениками - и к этой цели следует нам направить наши усилия...

И далее он пишет: “Я не нашел среди них (Маколей имеет в виду востоковедов) ни одного, кто отрицал бы, что одна полка хорошей европейской библиотеки стоит всей аборигенной литературы Индии и Аравии”. 
Идеи Маколея имели успех - и, в частности, породили целое явление, именуемое “Детьми Маколея” - те самые образованные британцы, сделанные из индийцев. Насколько они стали образованными, изучая чуждую им культуру - бог весть. Но на этой почве родились первые крупные индийские прозаики, например, Раджа Рао, писавшие на английском. 
Колониализм и империализм распространялся не только посредством военной силы, торговой экспансии и политической власти, но и посредством насаждения культурных моделей, захвата не только земель, но и памяти, истории и сознания. Это можно назвать колонизацией воображаемого. 
Еще Уильям Блейк утверждал, что это империя следует за искусством, а не искусство за империей. Географический детерминизм, например, британский, с его социально приемлемым пространством метрополии - и пространством иного мира, приятным, но подчиненным (это не только условный Антигуа, но и Ирландия или Венеция, например) окончательно сформировался уже к концу 18 века, когда империи и в помине не было. Тут сыграли роль завоевания Наполеона, оформление понятия нации (интересно, что примерно с середины 18 по середину 20 века, то есть собственно в эпоху империй, в западноевропейском мире наблюдается взрывной рост национализма), индустриализация и консолидация власти в руках буржуазии. В этот же период романная форма выходит на первый план. И она задает уже иерархию пространства.

— Твой дядя склонен быть довольным тобою во всех отношениях, и мне хотелось бы только, чтоб ты больше с ним разговаривала. Ты одна из тех, кто слишком молчалив вечерами в нашем семейном кружке.
— Но я и так разговариваю с ним больше прежнего. Да, я в этом уверена. Ты разве не слышал вчера вечером, как я его спросила про торговлю рабами?
— Слышал… и надеялся, что за этим вопросом последуют другие. Твой дядя был бы рад, чтоб его расспрашивали и далее.
— И мне очень хотелось его расспросить… но стояла такая мертвая тишина! А ведь кузины были тут же и не произнесли ни слова, и, похоже, им это было совсем неинтересно, и мне стало неприятно… я подумала, может показаться, будто я хочу перещеголять их, выказывая интерес к его рассказу и удовольствие, какие он бы, наверно, хотел найти в своих дочерях.

Вернемся к Джейн Остен. Да, она писала о колониях. В романе “Мэнсфилд-парк” есть пример такой иерархии пространства - рабовладельческая плантация ТОмаса Бертрама, описанная почти впроброс, необходима для поддержания стабильности и красоты самого поместья Мэнсфилд-парк, она определяет социальный статус героев и делает возможной вообще всю их жизнь и их ценности. До драки за Африку еще полвека, а Антигуа уже знает свое место. Вернее, культура метрополий уже знает, куда отнести Антигуа.
В горизонт событий Остен Карибские острова попросту не входили, и это само по себе очень показательно. На этом примере можно увидеть то, что Саид называет контрапунктовым чтением: острова есть, они необходимы, но о них упомянуто раз 5-6 за весь роман. Но мы должны читать не только то, что автор написал, но и то, о чем он умолчал. А между строк “Мэнсфилд-парка” маячат Карибы, как между строк “Больших надежд” маячит Австралия как тюрьма (напоминаю, каторжник Мэгвич питает собственными деньгами большие надежды Пипа). 
Я думаю, многие из присутствующих читали Джен Эйр. Все помнят сумасшедшую жену мистера Рочестера? А кто помнит, откуда она была родом? Из Вест-Индии. И ее упрятали на чердак, не просто с глаз долой, но и потому, что ее открытое присутствие несет угрозу привычному образу жизни. Не знаю, хотела этого Шарлотта Бронте или нет, но у нее получилась отличная метафора колоний. В целом в русле начальных колониальных текстовых моделей, которые несли в себе оппозицию между желанием и опасностью, страхом смерти и заразы и богатствами. 
В целом отношение к колониям в те времена напоминало отношение к слугам в викторианском доме - их труд принимается как само собой разумеющееся, но видно их быть не должно. “Их наличие всегда принимают в расчет, но их имена и личности мало кого интересуют”.

Но если авторы империалистической эпохи - модерна и премодерна - и писали, не думая о том, что реальность той стороны хоть сколько-нибудь значима - это вовсе не значит, что мы должны делать то же самое. Мы, напротив, должны перечитать их тексты, принимая во внимание голос тех, кого не слышали раньше.
Или возможно даже переписать канон, что часто происходит - объектами ретеллинга стали Буря Шекспира, как довольно показательный пример начала коолонизаторской мысли, есть множество ретеллингов Робинзона Крузо, тоже очень важного в этом смысле романа, - например “Мистер Фо” Кутзее, есть ретеллинг Джен Эйр, вы, возможно, слышали - Большое Саргассово море, это фильм, а роман первично выходил под названием Антуанетта. Это приквел к Джен Эйр, история жены мистера Рочестера.
Мы, в целом, умудряемся полагать, говоря о Диккенсе или Теккерее, или о Карлейле и Рёскине, что их взгляды на проблему колониальной экспансии или низших рас не находятся ни в какой зависимости от их культурной деятельности. Как если бы тут они были при исполнении, а рассуждая о колониях - дома в тапочках и не неся никакой ответственности. Суть постколониального подхода, как его формулировал Эдвард Саид, в том, чтобы связать то, что доставляет нам удовольствие, как роман Диккенса, с имперским процессом, который этот роман сопровождает. Не осуждать или игнорировать, а просто связать. Пока мы не поймем, как великий европейский роман поддерживал то, что общество одобряло заморскую экспансию, мы не получим представления о значении культуры и ее резонансе в империи - ни тогда, ни сейчас. 

http://www.thevisualist.org/wp-content/uploads/2011/09/Smart_Koretsky_Africa.jpg

Теперь вернемся ненадолго к истории. Как вы помните, после 2 мировой войны начался процесс деколонизации. Но приобретение независимости совершенно еще не означало, что колонии перестали быть колониями: метрополия, уходя со сцены как правитель, сохраняла экономическое и политическое влияние. Это явление называется неоколониализмом. Кстати, метрополия могла быть и не той, что была с самого начала - думаю, тут никому не надо рассказывать про советское присутствие в Африке. Кстати, именно благодаря (если есть его за что благодарить) неоколониализму литература Южной Америки рассматривается в русле постколониальной литературы: несмотря на то, что бывшие испанские и португальские колонии быстро обрели независимость, присутствие метрополии, хотя и опять же другой, делало их не менее колониально зависимыми - и все, что это влечет за собой.
Дело в том, что белый человек, даже уходя географически, продолжал править морально и интеллектуально. Пусть даже только в собственной голове - голова формирует общественное мнение. Это такая надменная инклюзивность: мы вас пустим, конечно, в нашу песочницу, но только на наших условиях. Колонии и бывшие колонии включались в культурное пространство, но как нечто пренебрежимо малое. Какой-то американский интеллектуал надменно бросил: “Покажите мне зулусского Толстого”. В принципе, такое отношение сохраняется во многом и сейчас - достаточно взглянуть на списки типа “сто самых великих книг по версии такого-то”, которые всегда и неизменно базируются на западном каноне и только. Любые попытки пересмотреть этот канон натыкались и натыкаются на вопли о гибели западной культуры, о том, что все, последние времена настают и мы катимся к рабству, многоженству и каннибализму. Мало того, что синонимический ряд замечательный, так еще и утверждать, будто без запада обязательно вернутся рабство и каннибализм - значит утверждать, что победа над рабством и каннибализмом невозможна нигде, кроме запада. 
И сейчас стоит немного рассказать об одном из крупнейших теоретиков постколониализма, то есть, собственно, его отце-основателе - Эдварде Саиде.
У него такая биография, что в целом совершенно неудивительно, что он стал основоположником. Его отец - выходец из Палестины, получивший в награду за службу в армии США во время 1 мировой гражданство США, мать - наполовину ливанка, наполовину арабка. Во время британского мандата они жили в Иерусалиме, потом перебрались в Каир и наконец в США. Всему этому добавляет остроты то, что по некоторым данным, его семья принадлежала к арабским протестантам (другие пишут, что ортодоксы Иерусалимского патриархата). По нынешним временам еще не так удивительно, но Саид родился в 1935 году.

http://versobooks-prod.s3.amazonaws.com/images/000003/058/edward-said-portrait-1fe7452f27879d2764f2b74ecd4f45e7.jpg

Эдвард Вади Саид (1935 - 2003)

Одна из основных идей Саида в его работе “Культура и империализм” состояла в том, что о литературе больше невозможно говорить в географических терминах. Мы привыкли думать о литературе в национальной перспективе, но все, что происходит в обществе последние, скажем, лет сто, опрокидывает это представление. Первая глава его книги так и называется Overlapping territories, intertwined histories - Перекрывающиеся территории, переплетающиеся истории. Это как раз то, о чем мы говорили раньше: литературу колонии и литературу метрополии невозможно понять, не имея в виду перспективу присутствия другого.
Отсюда логично вытекает проблема языка. В силу того, что в любой бывшей колонии существовало минимум два языковых пласта - аборигенный и пришлый, и часто еще и креол, то есть контактный язык сложнее пиджина, возникающий на стыке двух языков для межнационального общения, монолингвизм там существовать не мог никак. Более того, колония отвергала идею The Language, одного, самого правильного языка, языка доминирующего. Представители колоний могли писать на языке колонизатора - изменяя его под свои нужды, это такой своего рода рикошет: ты навязал мне свой язык - смотри, что я сделаю с ним. Язык подгонялся под нужды народа и литературы, писать следовало не как англичане, к примеру, а как индийцы. Или как бразильцы. Им все еще было важно писать на языке колонизатора, это был способ выхода в большой мир, но этот язык, как я сказала, подгонялся под нужды иной культуры, в нем появлялись слова для локальных феноменов и так далее, и так появляется вместо одного английского - много английских, тот же Indian-English. Постколониальный метод исходит из того, что все эти английские языки полностью равноправны, а не, скажем, оксфордский английский правильный, остальные испорченные. Победа над главным языком путем создания изнутри него множества мелких.
Обретение нативного языка еще важнее - это язык воспитания и восстановления целой нации, язык поиска идентичности, язык, на котором заново пишут историю, уничтоженную колонизаторами. Часто, если в колонии сталкивалось более одного этноса, место нативного языка занимал креол, иногда впрямую язык колонизатора (например, в Южной Америке). Таким образом право на нарратив перемещается из центра на периферию и происходит децентрализация нарратива.

http://thefunambulistdotnet.files.wordpress.com/2010/12/edouard-glissant-et-son-tout-mondem39912.jpg

Отсюда берет начало одно из самых важных понятий постколониального метода - мир-хаос, я его уже сегодня упоминала. Его ввел в обиход Эдуард Глиссан, поэт и критик родом с Мартиники. Это мир неупорядоченный, более того, порядка и чистоты следует бояться, поскольку они ведут к фундаментализму и доминированию одной культуры над другими - как это выглядит, мы уже видели. Культуры должны сталкиваться друг с другом, столкновения и конфликты - то, в чем рождается и проверяется их жизненная сила. Эта концепция отрицает монолингвизм - напротив, согласно Глиссану, автор должен сочинять как бы в присутствии всех языков мира. Это не означает полиглоссии - это означает прежде всего право иметь в своем распоряжении все существующие языки и пользоваться ими как ему того захочется. Посредством осознания хаоса и децентрализации осуществляется деколонизация разума. 
Таким образом, постколониализм утверждает, что нет одной культуры в центре, нет культуры доминирующей. Объединять людей не географически или лингвистически, что немногим лучше, чем алфавитный принцип - и в сущности, так же случайно, но объединять их по принципу воображения и нарратива. 
Позже я надеюсь еще рассказать подробно о том, как литература двигалась этим путем, как читать литературу колониального периода из этой перспективы, о литературе Южной Америки, Африки, Индии и о том, как соотносятся постколониализм и постмодернизм. А на сегодня я закончила.